 |
 |
 |
 |
 |
Сказка о счастливой горе
О Великом Кылтынху
О романтичном голубе Моне
О последнем дне бабочки
Жила была гора. Это была очень высокая гора. И люди, которые жили внизу, считали, что на ее вершине отдыхает солнце. И поэтому ее называли Уэлетуна, что значит «подножье звезд». Впрочем, у горы было много имен, и не все имена ей нравились, но когда старик Куэ выходил утром чтобы поздороваться и кричал:
- Мир тебе, Уэлетуна! – гора отвечала ему красивым долго незатухающим эхом.
Гора любила вспоминать о начале времен. Она вспоминала о своем детстве, о том, когда маленький холмик в горячей долине еще так отчетливо чувствовал дрожащую землю. Потом вспоминала юность, когда твердь стремительно поднимала ее к небу, а она кричала и грохотала, изрыгая огонь из темени. Все выше и выше и казалось, еще вот- вот и можно будет увидеть весь мир… А потом задули ветры и остудили огонь. И пришли облака. Влажные нежные они ласково пропитывали обожженные камни. И горе было так приятно, что она расхотела быть вулканом. Теперь она захотела подарить жизнь.
И появилась река, которая веселым ручейком потекла из ее подножья. Гора очень любила свою реку. Она наполняла ее серебром, и не было чище и целебней воды Уэлетуны.
Потом на ее склонах появились леса, и первые орлы стали пытаться подняться к ее вершине. А потом пришли люди…
Гора долго изучала их и долго не могла определить своего отношения к ним. С приходом людей долина быстро меняла свой облик, и гора, привыкшая к тому, что мир меняется так же медленно, как и ее жизнь, вдруг стала ощущать, что она стоит уже очень давно. Что уже давно не видно ее гранитных стен, что овраги избороздили ее склоны, и что почти все серебро в ее недрах унесла ее любимая река.
А однажды старик Куэ не вышел утром из своей хижины. И не было долгого эха… И гора вдруг почувствовала грусть. Людей внизу становилось все больше, но никто больше не называл ее «подножьем звезд».
Люди стали вгрызаться в гору своими машинами, уничтожали старый лес и зачем- то построили на пути еe любимой реки стену. И река плакала от страха, когда падала вниз.
Люди построили город, и черный дым из труб разогнал красивые облака…
В тот день несколько человек поднялось на ее вершину. Они водрузили шест с полотнищем и назвали себя покорителями. И где-то глубоко- глубоко в самых корнях своих гора ощутила жар гнева. И он постепенно поднимался вверх и однажды вместо привычной шапки облаков, люди увидели черные тучи. Гора злорадно загрохотала, представляя как нескончаемые потоки ее гнева сожгут назойливый город, и долина вновь станет похожей на землю ее юности.
- Мир тебе, Уэлетуна! – вдруг услышала гора знакомый голос и вздрогнула. Это был старик Куэ. Он сидел на сверкающем кусочке неба и улыбался.
- Жаль, я не слышу твоего ответного эха. – сказал Куэ. И огонь, готовый вырваться из раскрывшегося жерла заклокотал внутри горы, и она рассказала старику все.
- Никто не осудит тебя, Уэлетуна! Ты сожжешь город, и пройдет вечность, прежде чем на твоем склоне вырастет первое дерево. Но никто не скажет – «проклятая гора». Гнев горы священен. Все знают, что ты стоишь здесь с начала времен и простоишь до их скончания. Правда, этот гнев испарил твою реку… Смотри, люди уже несут жертвы, чтобы задобрить тебя. Они знают, что ты вправе отвергнуть их. Но они надеяться.
И гора увидела, как по дрожащему склону поднимаются люди и ведут одетых в белое юношу и девушку. Смешные, они думают, что если бросят своих детей в мой проснувшийся кратер, то это разжалобит мое сердце. Они не знают, что в моем сердце так много терпения, любви и грусти, но в нем нет жалости.
Не дойдя до вершины, люди оставили своих избранных, и те сами полезли вверх к горячему жерлу. И гора почувствовала их страх и любовь к тем людям, которые только что оставили их.
Я выше любой силы в самой себе, подумала гора. Я выше обидных слов и любой самой высокой отваги. Само солнце в полдень замирает на моей вершине. Я выше тоски и выше грусти. Меня зовут Подножие звезд. И я помню время, которое еще не родилось.
Юноша и девушка, наконец, взобрались на самый вверх, и, взявшись за руки, подошли к кратеру. Он уже не пах серой и не было пропасти к гневному сердцу горы. Да и гнева уже не было. Кратер был наполнен пластинами руды, переливающейся лунным светом. И пошел дождь. И тоненький ручеек серебряной воды весело побежал по иссохшему руслу. Люди думали, что это они умилостивили гору, но это гора вспомнила, что она гора.
- Мир тебе, Уэлетуна! – раздалось с небес. И заполнило счастьем гору. Ведь даже горы могут быть счастливыми. Какой то вечный миг. И нескончаемое эхо зазвучало всем идущим через века.
2006
О Великом Кылтынху
Старый Кылтынху еще не ударил в бубен, еще не закрыл глаза, а уже слышал духов, которые шептали, что девочку не спасти. Эта дочь белых не могла долго нести грехи своего отца и своей матери. Бурая росомаха отравила ее ядом вязкой слюны. И напрасно отец девочки сейчас молит Кылтынху. Яд уже подбирается к сердцу. Девочку не спасти – духи не врут.
- Скажи белому, что слишком поздно. Я ничего не могу сделать.
Старуха шамана, раскачиваясь из стороны в сторону, как могла перевела слова Кылтынху на русский. Обородевший до самых глаз мужчина внезапно упал на колени и схватил Кылтынху за руку.
- Спаси ее, шаман. Не успеть нам до больницы!
И почувствовал старик силу его сердца. Одел ожерелье из речных камней и взял в руки почерневший от копоти бубен.
- Молись своим духам. Шибко молись – сказал Кылтынху и закрыл глаза. Удар по звенящей шкуре большого оленя сразу развеял дым от очага смертных. И почти сразу вслед за нарастающим ритмом увидел Кылтынху черную Атму в ногах девочки.
- Уйдешь ли ты по просьбе моей? – спросил шаман
- Никогда – откликнулась Атма, и затрещало пламя в очаге.
Воззвал сильнее Кылтынху.
- Уйдешь ли ты силой?
- Никогда – ощетинилась Атма, и завыл огонь.
- Уйдешь ли ты в обмен на жертву? – не отступал шаман
- Может быть – прошипела Атма.
- Что же ты хочешь? – спросил Кылтынху, и задрожал его бубен, ибо уже знал шаман, что попросит злой дух остывшей золы.
- Слишком давно ты бережешь свой огонь. – зловеще отвечала Атма – Пусть придет твое время. Я отпущу дитя.
Не стал думать Кылтынху. Ворвался ветер, разметав меховой полог. Разорвал шаман ожерелье из речных камней. И ударил сильнее сильного. И стал ветром Кылтынху. Облетел очаг, и увидел, как Атма змеей ушла в землю. И услышал Кылтынху пламя молитвы белого отца и взлетел на кончиках этого пламени высоко, вслед за чистым дымом.
Много лет прошло. И каждый раз в новолунье снились ей удары по звенящей коже. И начинал болеть шрам от зубов росомахи. Но прилетал ветер, и боль уходила. И где-то у Полярной Звезды смеялся Кылтынху, смотря в чистоту утренних глаз белой женщины. А затем начинал петь, и большие киты подпевали ему.
2006
Моня сидел на любимом карнизе и задумчиво обозревал двор. С высоты пятого этажа залитое солнцем пространство, втиснутое между домов, казалось не таким убогим, и Моня размышлял о метафизичности бытия. – Должно быть, чем выше, тем красивее. И, наверное, с уровня облаков, мой дворик показался бы мне прекрасным. Впрочем, я бы его и не заметил…
Натруженное дыхание воробья Иннокентия заставило Моню привычно подвинуться.
- Уфф, пока долетишь до тебя, умаешься – Иннокентий пытался восстановить себя расслабленными потряхиваниями крыльев. – Там у магазина мальчишки полбулки подольского раскрошили. Слетай, пообедай. Че сидишь, говорю, все наши уже там!
- А она? – с почти получившимся безразличием спросил Моня.
- Нее… ее не видел – понимающе чирикнул Иннокентий – впрочем, ты и сам знаешь, что ее там нет. Во во…гляди! Васек, Васек! Ишь, присел! Думает, Колян его не видит! Тоже мне, Базилио нашелся!
Внизу бездомный кот Василий попытался изобразить ягуара, но вышло как-то медленно и мимо. Колян, не суетясь, воспарил на пару метров и невозмутимо опустился на подъездный козырек.
-Хых ха хаха – засмеялся Иннокентий – Ты видел? Нет, ты видел?! Даааа, Васек уже не тот.
- Кеш, а почему мы не улетаем в теплые края? – вдруг спросил Моня.
- В каком смысле?
- В прямом, Кеша. Осенью все нормальные птицы улетают на юг.
- Это все ненормальные птицы улетают на юг. А настоящие птицы зимуют дома. Куда я полечу, Моня?! Я до твоего карниза то еле поднимаюсь.
- А разве тебе никогда не хотелось свалить отсюда, Кеша? Неужели тебе не остохренел этот двор? Эта толчея у магазина? Ведь ты еще молод, Кеша. Помнишь, как мы играли в лебедей?
- И это говорит чемпион по загаживанию памятников! Моня, очнись! Тебя разве зовут Джонатан Ливингстон? Посмотри на меня! – насупился Кеша – я похож на лебедя?! Да даже если прищуриться и напрячь воображение, все равно увидишь маленький кусочек летающего дерьма. Лебедь! Да я даже на голубя не похож!
Иннокентий сердито сплюнул и спикировал вниз.
- И почему нас называют птицами мира – подумал Моня – вон друга обидел. Эх… может и вправду пообедать.
Моня уже собирался по фирменному спланировать к магазину, но на карнизе возникла Груня – белая молодая голубка с роскошным хвостом.
- Вот ты где! А я тебя возле магазина искала. Вот, принесла тебе – она подвинула кусок хлебной корочки – как ты любишь.
- Спасибо. – Моня без особого аппетита управился с угощением. А Груня, чуть наклонив голову, влюблено наблюдала за ним.
- Монь, а Монь, давай птенцов заведем, а?
Обсуждать подобные перспективы даже после вкусной хлебной корочки Моне не хотелось.
- Может и заведем. Потом.
Груня печально вздохнула.
- Все попугайчиху свою забыть никак не можешь?
- Не могу – чуть было не сказал Моня, но промолчал.
История с Элеонорой считалась самой хитовой местной сплетней. А все началось с заоконного знакомства с радужной пичугой. В один из погожих весенних деньков Моня присел на отлив белоснежного пластикового окна и увидел за стеклом клетку, а в ней самое прекрасное существо. С тех пор Моня все свободное от еды время проводил на этом отливе. Окно было с тройным стеклопакетом, и они не слышали друг друга. Моня пытался глазами рассказать о себе, но уже через неделю он всеми перьями кричал о любви. Элеонора ласково и грустно смотрела на все попытки Мони объясниться и поощряла его трепетными подрагиваниями крыльев. Моня пламенел и хотел совершить подвиг. План подвига состоял в освобождении птицы из клетки и в посвящении ей всего себя. И однажды летом заветное окно оказалось открытым. Моня влетел в комнату и увидел ее очень близко. Между ними еще оставались витые прутья клетки, но он уже мог слышать ее, дотронуться до нее… Моня открыл клетку. С трудом, но открыл. И она тут же выпорхнула из нее. Обняла гордого голубя, переливающимися крыльями.
- Спасибо! Меня зовут Элеонора – и нежно прикоснувшись своими закруглениями, она просто исчезла в оконном проеме.
Моня облетел все карнизы, опросил всех летающих обитателей двора. Никто ничего не знал о заморской птице. И только старая ворона-ведунья Варвара, разложив перед собой несколько тополиных листьев, сказала:
- Она ищет свой дом. А дом ее не здесь.
- А где?
- Там, где находят приют перелетные птицы.
- Но она хоть немного любит меня?
Ворона хрипло рассмеялась.
- Дурак, ты Моня. У нее и в мыслях не было.
- Как же не было?! Она ведь… так смотрела. Я же чувствовал. И вообще что ты можешь увидеть на этих листьях? – негодующе протестовал Моня. Но ворона смеялась еще пуще, и голубь в смятении улетел.
***
Моня увидел стаю уток, мечтательно крейсирующих на юг. И тут же решился. Он стал подниматься все выше и выше, и когда ему казалось, что это предел, он понимал, что способен на большее. Двор внизу исчез. Вместо него обнаружился город. Потом и город перестал быть бесконечным, и показалось море. Иногда Моня срывался в воздушные ямы, но тут же находил теплые плотные течения, и они несли его все дальше и вверх.
- Смотри, не надорвись, голубок – услышал Моня насмешливый голос.
Голубь сделал несколько взмахов и увидел парящую чайку. Он позавидовал той легкости, с которой чайка управлялась с восходящими потоками, но не стал ничего отвечать. Только сделал вид, что ему совсем нетрудно и стал подниматься еще выше. А дышать становилось все сложнее, и крылья повиновались словно нехотя, и холод проникал сквозь перья. Но должная высота, высота на которой летают кочующие стаи, еще не была достигнута.
Город уже давно стал просто небольшим участком суши внизу, и Моне открылась бесконечность примыкающего моря. Голубь знал, что юг лежит как раз на морском горизонте, и эта бесконечность пугала его. Он очень надеялся, что поднявшись еще выше, можно будет увидеть заветный южный берег.
Потом Моня ощутил как чьи то огромные крылья заслонили солнце…
- Никогда не видел голубя так высоко.
Моня почувствовал что цепенеет. Страх гроздьями навис на перьях, но собрав всего себя в голубя который не сдается, он удержал высоту. Хотя в тени огромного орла хотелось одного – уйти в неуправляемый штопор.
- Храбрая птичка – прогудел орел – зачем забрался сюда?
- Хочу улететь на юг – из последних сил напрягся Моня.
- Зачем?- удивился орел.
- Чтобы понять каково это… Чтобы вернуться домой весной и испытать радость от возвращения. Чтобы соскучиться по своему двору. Чтобы найти – тут Моня споткнулся – свое счастье.
- Ясно – пробасил орел. – лети, ищи… Только помни, одно дело набрать высоту, а другое дело – лететь на этой высоте. Не поднимайся к облакам – крылья отсыреют.
И огромная тень ушла в сторону. Моня продержался еще минуту, а потом стал падать. Он метр за метром терял завоеванный потолок. Земля стремительно летела навстречу. И Моня сначала потерял море, потом город… и когда он увидел знакомые очертания своего двора, он понял, что потерял цель. Моня закрыл глаза и сложил крылья вместе, но перед самой землей они словно раскрылись сами, и голубь мягко спланировал на несвежую траву.
В уши и глаза голубя как-то сразу ударили знакомые краски и звуки. И как будто и не было ничего кроме этого. И полета тоже не было. И высоты, не пустившей его.
Он вдруг увидел Василия, внимательно смотрящего на него. Кот, даже не напрягаясь, смог бы ударить его в прыжке, прежде чем Моня бы сделал попытку снова взлететь.
- Съешь меня Вася. Давай! Приятного аппетита – устало сказал голубь.
- Ты что меня совсем за зверя держишь? Ты голубь, Моня. С большой буквы «Г». А таких я не ем. Живи…
- Мне так плохо, Вася – вдруг всплакнул Моня.
- А кому хорошо?
- Ну не знаю. Наверное, тем, кто любит все это. Этот двор… этот магазин…
- Вот и ты полюби все это, и тебе тоже станет хорошо. – И Васька по стариковски побрел прочь.
Моня ощутил, что сейчас поймет что-то очень важное, и тут же захотел есть.
У магазина он обнаружил раздобревшего Иннокентия. Тот сидел в крошках подольского и сонно смотрел на мир.
– Представляешь, Моня… я так объелся, что даже взлететь не могу.
Моня принялся за крошки и еще теплый хлеб показался ему наивкуснейшим. И когда все пустоты, образовавшиеся после потерянных облаков, оказались заполнены, голубь умиротворенно огляделся вокруг. Вокруг было хорошо и солнечно.
У Мони хватило сил подняться к себе на карниз. Печальная Груня все еще ждала его там. И сквозь эманации переваривающегося внутри «подольского», Моня почувствовал зов теплеющего сердца.
- Груня, а давай заведем птенцов… Прямо сейчас.
А потом они спали, крепко прижавшись друг к другу. И Моне снился берег за южным горизонтом и Высота… и еще – стаи перелетных голубей.
2007
Бабочка знала, что не доживет до следующего утра. Всеми крыльями она ощущала, что надвигающийся вечер - предвестник холода, несовместимого с жизнью. Она выбрала самый большой цветок на поздней клумбе и укрылась бордовыми лепестками как пледом. Потом она стала смотреть на облака и старалась ухватить все маленькие флюиды тепла послеполуденного солнца. Впервые она поняла, что значит грустить. Впервые она поняла, что значит одиночество и неизбежность.
У подножия стебля она заметила нескольких муравьев которые запрокидывали свои хищные головы к кроне цветка и поняла, что ждет ее после того как она уже не проснется.
- что помирать собралась? – услышала вдруг бабочка гнусавый голос уродливой мухи сварливо присевшей на соседний цветок.
- просто собралась последний раз уснуть – вежливо ответила бабочка.
Бабочка не знала что значит «подыхать», но поняла, что это слово как-то соотносится с ее печалью и промолчала.
- ладно полетела я, покусаюсь, пожужжу напоследок – притворно бодро воскликнула муха, и чуткая бабочка ощутила что мухе тоже очень больно и грустно.
интересно, почему мы так не любим мух – думала бабочка, потеряв муху на фоне облаков – ведь у них тоже есть крылья, есть чувства…и возможно на самом деле они тоже любят цветы, а не то, что так дурно пахнет…
Между тем, солнце снижалось, и бабочка зябко ерзала в лепесточках, пытаясь найти местечко потеплее.
А зачем я жила? Ведь я ничего не сделала, не построила…никому не помогла… я просто летала с цветка на цветок, умывалась росой и все… я даже не смогла сказать красавцу махаону что он мне нравится… И он возможно даже не заметил меня… так и улетел… ах, какие у него крылья… С такими крыльями он наверняка улетел туда, где не может быть так холодно… - и бабочка замечталась, представляя как хорошо махаону в стране вечного лета.
Смеркалось, и шевеление в лепесточках уже не спасало от пронизывающего вечернего ветра.
Неужели это все?!! Почему я не смогла улететь? Почему я должна сейчас остаться здесь… ??!!- с ужасом думала бабочка, чувствуя, как коченеют ее ножки и ручки и цепенеют крылья. И она расплакалась. Первый раз. А потом стало как-то спокойно, и она закрыла глаза, отметив, что облаков уже нет, и где-то там наверху носятся огромные чернеющие тени.
- Мама, смотри бабочка на цветочке!!! – маленькая девочка тянула маму за руку к клумбе.
Что с ней, мама?
- Замерзла… ээ… уснула! – тут же поправилась мама. – когда наступают холода, бабочки засыпают.
- а потом просыпаются?
- нуу... потом да.
Девочка зачарованно смотрела на распростертую на цветке бабочку.
- Она такая красивая! Мама, смотри…какая красивая….
- Я красивая?! – встрепенулась крошечная душа и затрепетала прозрачными радужными крыльями…- и потом увидела неподвижную бабочку на красных лепестках.
- я красивая… я просто красивая… и это уже так много…и это так прекрасно и так …хорошо…
А потом, когда девочка старательно рисовала бабочку цветными карандашами, маленькая душа трепетала возле листа бумаги, радуясь тому, что девочка правильно выбирает цвета, раскрашивая красивые крылья.
2007
