 |
 |
 |
 |
 |
О звонаре и художнике
О кобеле Дениске
О звездном смотрителе
О роли пука на романтическом свидании
О сексе на белом рояле
О бегстве и возвращении
О глазах ангела
О человеке и русалке
О флюидной асексуальности
О часовщике Иваныче
О пересечении судеб
О Галатее Василике
О Валеркиных ивах
О человеке и русалке (из летнеморскогоромантичного)
Люблю очень рано выползти из палатки, ежась, натянуть мокрые плавки и в несколько прыжков преодолеть расстояние до кромки сонного отлива. Люблю нырнуть сразу, и плыть пока хватает дыхания у самого дна, вспоминая себя китом... Люблю не закрывать глаз и видеть заблюренные очертания под собой и вокруг... Люблю сделать вдох и удовлетворенно отметить те много метров, на которые отдалился берег... А потом плыть кролем, так быстро насколько это возможно... И чувствовать себя свежим и сильным, быстрым и гибким... А потом, уже почти задохнувшись, перейти на брасс... И уже долго долго... размеренно грести руками и ногами и немного волноваться от темнеющей внизу глубины... но плыть и плыть... все дальше и дальше...
В то утро я уже собирался поворачивать к берегу, но вдруг увидел, что кто-то забрался дальше меня. Смириться с этим - ни за что!!! Поддал темпу и стал нагонять колеблющуюся в легкой зыби точку... Примерно через 10 минут погони я увидел очертания полупогруженного в воду тела, лежащего на спине...и понял, что тело определенно женское, снабженное на голове длиннющими волосами и красивым безмятежным профилем, устремленным в пока еще туманные небеса. Потом я заметил, что у тела напрочь отсутствует купальник, но все выгоды его отсутствия закрывала вышеописанная растительность... Подплывал к телу я довольно шумно и, как мне казалось, тактично, но на расстоянии руки, лежащие формы вдруг приняли вертикальное положение и на меня серьезно уставились два синих глаза...Вернее ока… А еще точнее, два прекрасных аквариума с ресницами. От неожиданности я поперхнулся и стограммовая порция соленой воды мучительно и тошнительно ушла в меня.
- Вам тут помощь не нужна? - прохрипел я, пытаясь сделать вид, что морская вода это нектар.
- а Вам? - ее голос был настолько красив и наполнен какой-то нереальной реверберацией, что спазмы в желудке прекратились, и я обрел дополнительную невесомость. Через мгновение я понял, что никогда в жизни не смогу от нее уплыть... что ни один шторм не отцепит меня от ее волос, цвета сверкающей платины, что я сейчас расплачусь при виде ее полускрытой груди… Я в жизни не видел ничего более влекущего, более совершенного, более эталонного… Это был «пёфект». И у меня прогрессировало дежавю при виде фосфорицирующих контуров подводной части этого чуда.
- Я кажется знаю, кто вы. Вы дочь морского царя – сказал я.
- Нет – она засмеялась, и меня окатило звоном серебряных колокольчиков. – я его внучатая племянница.
И я как то сразу поверил. И тут же застеснялся спросить…
- Волнуетесь по поводу хвоста? – опять колокольчиково рассмеялась она.
- Нет. – Мне и вправду было все равно. Я бы простил ей даже щупальца гигантского кальмара.
- Это точно ничего не меняет? – лукаво спросила она.
- Нет – твердо повторил я – но все равно хотелось бы посмотреть!
- Ну, хорошо – ее аквариумы засверкали еще больше – Внимание! Момент истины!
И она скрылась под водой. Сердце забилось с силой папуасского тамтама. И уже не дышалось почти… как взметнулись передо мной две стрункой вытянутые загорелые конечности. Это были ноги. Настоящие красивые женские ноги. Такие, что я, обалдевший, на миг забыл про глаза. Потом ноги вертикально как перископ плавно ушли под поверхность и на их месте опять засветились аквариумы с волосами и еще грудь, которая своей недосказанностью забавлялась с моим артериальным давлением.
- Ну как?
- Нет слов – кстати, их действительно не было. Под воздействием продемонстрированных элементов синхронного плавания я полностью лишился словогенерации.
- Поплаваем? – она игриво кивнула в сторону горизонта.
Я уже понял, что догнать мне ее не светит, но мужественно согласился. Она преодолела первые десять метров за пару секунд… причем как то легко, скользяще. Я, конечно, тоже попытался изобразить из себя морского котика, но вышло нескоординировано и тухло. Я затосковал, провожая взглядом улетающие от меня стремительно эротичные линии.
- А как вас зовут? Забыл спросить… - крикнул я, еще пытаясь держать темп.
Она махнула рукой и исчезла. Через несколько мгновений платиноволосая наяда вынырнула почти вплотную со мной… настолько близко, что я, потеряв всякое представление о культуре общения, полез обниматься. Она не сопротивлялась и дала себя коснуться. И я, оглушаемый внутренними тамтамами уже прицелился в розовоперламутровые губы… Но губы со всем остальным также неожиданно скрылись под водой…
А потом меня ударила судорога… схватило сначала в левой икре, а через секунду в правой. А Ее не было. Я беспомощно озирался. До берега было километра полтора. И как- то стало ясно, что надо закричать – «Помогите!!! Тону!!!» Я стал щипать свои ноги и постарался вспомнить все хорошее, что я сделал в жизни. Но виделось только плохое. И еще немного синих только что исчезнувших глаз. И стало жалко себя. И я рот открыл и закрыл на выдохе и получилось – МА-МА…
И тут почувствовал, что кто-то гладит мне голени, и ноги мои освобождаются от боли, а кровь от страха… и рядом возникла Она, крепко обняла и шепнула на ушко… ласково…
- Все хорошо! Плыви домой!
И я от этой близкой близости всплакнул почти, и растерял все свои понты мужские, и что- то совсем несовершеннолетнее спросило через меня:
- А ты? Как же ты?
Заискрились синие аквариумы, и голос с прозрачным эхом окутал:
- А я дома.
И на горизонте наконец стало ясно, и веселое солнце позитивно облучило воду. И тело вновь стало сильным… И в досягаемой дали прочертился берег. И где-то рядом раздался тихий всплеск…
Домой…
2007
Сижу в приличном месте, никого не трогаю, наслаждаюсь коктейлем и собственной, не понять откуда выплывшей позитивностью, деликатно обозреваю окрестности... За соседним столиком пара. Она - «вся такая блин такая вот такая» (правда доступен был только вид сзади) и он - безвременно или не вовремя потухший вулкан страстей. Они сидели, молчали и тоже пялились по сторонам. Потом этот иссякший источник лавы обратил внимание на меня и что-то шепнул своей подруге. Она - «вся такая блин такая вот такая»- обернулась... и эх... оказалось, что для ее характеристики можно оставить только одно слово - «блин».
Они как-то странно на меня посмотрели, а потом этот экс-Везувий хватает свои недоеденные десерты и с подругой за мой столик. Я вежливо подвинулся и приготовился слушать, ибо пребывал в созерцательно-мирном настроении и был готов даже к теософским разговорам.
- Молодой человек, вы извините, можно с вами поговорить? - начал с ходу этот забытый Кракатау. Его подруга улыбнулась, и мне слегка взгрустнулось.
- Конечно,- говорю, - ради бога!
- У нас к вам интимный вопрос... - вкрадчиво продолжал притушенный об стену Фудзи - (в этом месте я заинтересованно поперхнулся коктейлем) - у вас давно был секс?
Картины группового порно немедленно вторглись в мое сознание, я представил себя в компании этих двух, и пристрастно пригляделся к девушке... Прилив тестостерона к первичным половым признакам так и не последовал.
- А почему вас это, простите, интересует? - осторожно ответил я.
- Понимаете, это сложно объяснить... В общем, мы с Таней не занимаемся сексом уже целый год, хотя живем вместе и даже спим в одной кровати. (тут я, покосясь на девушку, понимающе вздохнул). Мы открыли для себя спектр совершенно новых ощущений. Это сложно объяснить... в общем сейчас между нами происходит обмен на каком то флюидном уровне.
Я вежливо ждал продолжения, но уже понял, что групповуху мне предлагать сегодня не будут.
- В общем, мы активисты движения асексуалов. - подытожил задавленный углекислой пеной св.Лаврентий и замолчал.
Честно говоря, я слегка афигел. Ну едрит через спину и сбоку... я то думал, что я еще могу сойти за настоящего мачо (по крайней мере если сильно не приглядываться и в полумраке кафе), что по крайней мере видно, что я еще могу тряхнуть стариной и всем остальным, что может потребоваться для того чтобы тряхнуть. Что общего между мной - возмущенно думал я - и этим олицетворением простаты, приговоренной к суициду??!!!
- И что?? - зловеще вырвалось у меня - вы подумали что у меня тоже не было секса целый год?
- Понимаете это сложно объяснить... Но нам показалось... в общем, нам показалось, что мы сможем вас заинтересовать... понимаете... это сложно объяснить... но флюиды гораздо важнее тупого секса... - лепетал этот признак Этны.
- Я эксперт по флюидам. Я доктор наук по флюидам. Я могу вас так залечить по флюидам, что вы перестанете ими обмениваться до конца дней - возмущенно рокотал мой голос и тут чувствую... нога девушки под столом что то стала об мою джинсу тереться... во блин думаю, попал... кричу официантке - счет пожалуйста!!!
- Да вы поймите - неожиданно нежно признесла девушка...- мы ж вас не собираемся в свою веру обращать (джинса начала как-то подло теплеть) - мы просто увидели в вас понимающего... можно сказать, тонко чувствующего человека. Вы случайно не врач?
- Я быший гинеколог, пластический хирург и бикини-дизайнер - вякнул я, не в силах избежать трения ее ноги.
- Вот и скажите как гинеколог, вы же понимаете как полезно воздержание... (блин, ну прям Шарон Стоун на допросе в комнате кривых зеркал)
- А вы помните, что сказал наш президент по поводу второго ребенка??! (вот спиз...нул, так спиз...нул) - 250 тыщ дает. А вы о воздержании говорите. Кто рожать будет? - я наполнялся искусственным возмущением и кровью в джинсе.
- Ну демография она с любовью пересекается, но не прямо - опять подала голос оскопленная Ключевская Сопка...
И тут официантка принесла счет... Я почти мгновенно сунул в папочку деньги и встал из за стола.
- Приятно было увидеть, поговорить...
И пошел к выходу, поправляя джинсы и ожидая ржанье за своей спиной... Но было тихо... и непонятно, что же это такое было... Я вышел из кафе в весну... вдохнул солнце, и захотелось любви, многообразного секса, и вообще каких то здоровых оргий. А удивленные, было проснувшиеся флюиды, опять уснули. Надолго. До осени. Не той, которая наступит после лета, а до какой-нибудь другой.
2007
Только голоса, руки и часы. За маленьким окошком, над несвежей вывеской с надписью «Ремонт часов». Почти 20 лет.
Саша Иваныч любил свою работу. И люди тянулись к нему, потому что знали – он сделает. По хронометрам, побывавшим в руках у Саши Иваныча, можно было сверять куранты, и даже китайские «роллексы», после инициации мастера, тикали так же солидно как и их швейцарские тезки. Саша Иваныч определял диагноз с первого взгляда. А люди говорили ненужные слова – все эти «ой упало», «спешат», « не заводятся»… Они не догадывались, что прежде чем он отвинчивал крышку с корпуса, история болезни содержательным диафильмом уже транслировалась в той части его мозга, которая отвечала за профессиональные знания…
- Иваныч, а пошли что ли, подымим!
Инициатором регулярного задымления легких обычно выступал сосед по сфере услуг – сапожных дел мастер Сергеич, парализованный ниже пояса ветеран неизвестной войны.
- А пошли! – Саша Иваныч снял лупу и потянулся на стуле – Сейчас погоди, выкачу тебя из твоего башмачного царства.
Их кабинки разделяла фанерная дверца. Саша взялся за поручни инвалидного кресла и оттранспортировал соседа во внутренний дворик.
- А знаешь, Иваныч, сегодня день особенный. – уютно затягиваясь начал Николай Сергеевич.- Вот никому бы не сказал, а тебе расскажу…
Часовщик уселся рядом на скамейку и расслабленно закурил. Солнце, похожее на яркофлюресцентный циферблат, показывало половину второго.
- Пришла сегодня ко мне женщина… Девушка. Молодая, лет 25. Проблемка на копейку – набойки на босоножках сменить. И спрашивает – а вы быстро управитесь? Можно я здесь подожду? Ну мне что, жалко что ли? Села она на мой топчан для гостей, ждет. Короткая юбка, ноги голые, босиком… сидит на меня поглядывает. А работы то на пять минут. И знаешь, Иваныч, захотелось мне внезапно, чтоб она вот так всю жизнь просидела и на меня глядела. Такая вот голоногая, красивая. Сердце аж защемило. Не поверишь, полчаса набойки менял. А потом говорю – тут у вас, замочек подправить бы надобно. Это лучше на ноге сделать. Ну, она берет и тут же свою правую мне на верстак ставит. Я обомлел просто. Надеваю ей босоножку…- в этом месте Сергеич сделал мегазатяжку и закрыл глаза – и коснулся ее кожи, ее пальцев, ее щиколотки. Меня словно током ударило. Я эту несчастную застежку минут пять застегнуть не мог. И она стояла и терпела. Не было в ней такого, мол, уйди урод старый, извращенец. Видно поняла все. Что значит для меня это касание. Понимаешь, у меня там не работает ни хрена… - Он махнул рукой на все, что означало «ниже пояса» - Воспоминание одно. Но мне кажется, это было мое самое большое эротическое переживание за всю жизнь. До сих пор на руках ощущение этой кожи… Такая она знаешь, гладкая, волнующая...
- А дальше то что? – Саша Иваныч вдруг понял, что сигарета давно потухла, и что в висках стучит громко, и что он почти забыл про проблемную ось маятника на заболевшем «Полете».
- А что дальше… Ничего. – как-то сразу потускнел Сергеич. – Расплатилась и ушла. Но я ей благодарен очень. Никогда этого не забуду… - последние его слова оказались почти мокрыми.
- Ну, Коля, не ожидал… Я даже на секунду пожалел, что я не сапожник.
- Мне ведь всего сорок три, Саша. – почти по детски всхлипнул Сергеич. – а я сегодня впервые за много лет почувствовал, что значит жить. Эх… Ладно, поехали что ли. Работа ждет.
Саша Иваныч смотрел на застывший механизм «Полета» и ждал трансляции диагноза. Что то удерживало маятник от мерного «тик так». И в часовых эфирах стояла зудящая тишина. Необутые в босоножки волнительные ноги летающими фуетэ, играючи пробивались через твердые установки думать о работе. Саша Иваныч с силой потер виски и представил время, разгоняющееся вместе с секундной стрелкой. Время для часовщика было понятием живым. Он посвящал ему весь свой свободно разведенный досуг. В домашней мастерской на алтаре, покрытом матовым плексом, он собирал СОВЕРШЕННЫЕ ЧАСЫ. Хронометр, который был бы таким же точным как солнце, таким же притягательным как луна, и таким же красивым как звездное небо. Он мечтал о поездке в Швейцарию и о триумфе своего детища…
- Вы можете посмотреть? Я сегодня на работу из за них опоздала.
Саша Иваныч вздрогнул. Зыбкие очертания проявляющегося диагноза немедленно растаяли под ласкающим тембром голоса из окошка. Это была дешевая штамповка, скорее выполняющая роль бижутерии, чем прибора, фиксирующего время.
- Неудивительно, что опоздали. Побудьте пока счастливой. Я посмотрю.
Саша Иваныч уже знал, что требуется сменить батарейку. Но что-то подсказывало ему, что вместо привычных 2 минут, на эту операцию потребуется маленькая вечность. Часовщик осторожно посмотрел в окошко. На «ожидательном» диванчике сидела девушка, похожая на модель из рекламы новой серии «картье». Она скучающе изучала уголок потребителя и, судя по всему, слежение за часами и минутами не являлось ее сильной стороной. Но вместе с тем, Саша Иваныч уже второй раз за сегодняшний день почувствовал, что есть явления более важные, чем время, и одно из этих явлений сейчас совсем рядом и ждет его. Впрочем, не его, а новой батарейки для этой пародии на часы.
Саша Иваныч, сверившись со своим эталоном, подвел стрелки. Все таки он уложился в свой стандартный норматив. 2 злосчастных минуты, которые нельзя заменить на 2 часа присутствия иной, такой волнующей формы жизни. Хотя бы по ту сторону окошка, где ко времени относятся совсем по другому.
Саша Иваныч вдруг решился и вытащил втулочку из крепления браслета.
- Готово. Теперь не опоздаете.
Девушка подбежала к окошку, и он увидел ее руку, достойную носить те же «картье» или «омегу».
- Ой, неужели все?! Спасибо большое!
- Вот только застежка тут у вас хлипенькая. Давайте я на руке поправлю.
Заспешили, забегали его внутренние секунды. Задробились ритмы и на щеках загорелось.
Саша Иваныч одел часики на запястье. На совершенно обычное тонкое женское запястье, ничем не примечательное… Просто очень волнительное, обжигающе искрящееся запястье. Вздрагивающее теплыми пульсами, напоминающее что то… И это «что-то» таяло внутри, распадалось в скалу замурованное… Будто растопили янтарную смолу, на древнюю любовь упавшую. И ожило все. И лохматый седой дядька с нестриженными усами, потолок раздвинув, произнес – «А время то относительно!». Сколько длятся мгновения? Каким таймером измерить? Какое расстояние и на чью скорость делить?
С трудом втулочка встала на место. И застежка захлопнулась. И большие глаза из окошка удивленно глянули.
- Сколько я вам должна?
-Что… Да нисколько.
- Правда? Недаром про вас говорили, что вы часовой волшебник. – улыбнулась Она.
- Врут. Волшебство уже закончилось.
- А мне так не показалось – сказала Она. - Спасибо.
И ушла.
Саша Иваныч ударил рукой по перегородке.
- Коля, покурим?
- Не курю я больше – буркнул Сергеич. – бросил.
Часовщик посмотрел на вскрытые внутренности «Полета». А хрен его знает, почему они стоят. Не хотят они больше идти. Устали.
- Коля, слышь…
- Ну че?
- Я тоже бросил. – И Саша Иваныч освобождено и радостно расправил руки. – День сегодня особенный!
И веселое солнце в окне, уже не похожее на циферблат, обещало, что этот день еще будет долго…
2008
Еще с подготовительных курсов в мединститут мы знали, что из Сашки выйдет замечательный хирург. С такими пальцами как у него можно было или давать концерты для рояля с оркестром или быть волшебником - хиллером со скальпелем. Музыкантом Сашка не стал, но доктор из него вышел отменный. Когда он шел по «хирургии» в своем халате цвета морской волны, больные с трепетом замирали…после Бога для них он был первым.
В тот день Сашка проснулся разбитым, отнес тело в душ и долго пытался проснуться под струями холодной воды. Выпил кофе на завтрак и с ощущением неровного пресса с кромками льда внутри поехал на работу…
Дарью Воронину привезли в приемное на 10 час Шурикова дежурства. Он видел, как ее выгружали из скорой и почему то сразу понял, что это авария, что оперировать предстоит ему…и что-то очень важное случится прямо сейчас. Он забежал в смотровую: - - Что с ней?
И услышал уставшего врача скорой помощи:
- Лобовое столкновение… Ребра покрошило. Думаю, что проникающее в перикард…
Даша лежала с открытыми глазами…
«Надо же, глаза какие синие» - Сашка взял ее запястье… и долго не мог нащупать пульс, а потом с первым толчком крови в ее венах, его тяжесть увеличилась на тонну.
- Готовьте быстро… и все для реанимации… - Сашка выбежал из приемного и бросился к себе на четвертый… Ее сердце могло остановиться в любую секунду, деликатную ткань сердечной сумки – перикарда ранила сломанная кость… Сашка вдруг схватился за грудь… кто- то словно вбил под четвертое ребро тупой гвоздь… «- да что же то со мной…»
Через десять минут вся бригада была уже в операционной. Паша – анестезиолог, кивнул. Можно было начинать…
- Скальпель… - Сашка сделал линейный разрез – «дышать, дышать … раз два ..раз два…»
- зажим…тампон, еще тампон… кусачки… ебанный в рот, еще тампон…ранорасширитель давай... быстро!!!!…
- бля, плохо дело.
Перикард был пробит в нескольких местах… сумка заполнялась кровью…
- Нина, давай, сливаем кровь… Работаем, работаем…- Старший ассистент вздрогнула и схватила сосуд для стерильной крови…
- Давление ноль – вдруг закричал Паша…- уходит, блять!!!
- Врешь не уйдешь – Сашка вдруг почувствовал что у него странно заложило уши…Острая глыба внутри окончательно придавила диафрагму… Пашка, что-то кричал…Нина остолбенело смотрела на мониторы… Качать… надо качать остановившееся сердце…
Сашка взял в руки сердце и начал делать прямой массаж…
- Давай бля, давай… не вздумай уйти… дыши!!! дыши!!!…
Сквозь латекс перчаток он чувствовал ее тепло… где-то чуть выше за тканью такие красивые синие глаза… «молодая ведь… 26 лет… дыши…давай… давай…ну пожалуйста, дыши… я прошу тебя – дыши… ты слышишь…я прошу тебя…
Внезапно включили громкость…
- Пиздец…! Саня…!!! Нет давления…. Давай мне…
- Нет… Дыши, блять!!!! Давай андреналин… ну…
Воплям Пашки вторил писк ровной линии пульса…. Минут сорок они еще пытались завести ее сердце… Оно так и не послушалось…
На ногах почти не стоялось… Сашка вышел из операционной. Сел на стул… дышать почему то было очень трудно. Легкие работали как плохо смазанные насосы. «Господи… ну, почему… я ведь мог…» Затем он вернулся в предоперационную… Она лежала там… Подошел…взял за руку… На миг ему показалось, что рука живая… что на запястье есть пульс…
- Пашка… Паха…- позвал он…- его внезапно скрючило прямо у каталки… «да что же то такое» Он сделал несколько дыхательных упражнений – стало немного легче…
Павел положил руку на плечо.
- Пойдем выпьем.
- А как родные?
- Да не приехали еще… не знают видно. Пошли, пошли, Саня…
- Слушай, что то… мне нехорошо... поеду я...не могу…
Сашка автоматически переоделся, спустился ко входу, сел в машину… Двигатель завелся не сразу, севший аккумулятор только с пятого раза запустил мотор…
«Рано.. рано я отпустил ее сердце… надо было сделать что-нибудь еще…» - Саня резко дал газу и рванул вниз к трассе. Потом он вдруг понял, что забыл включить фары, скорость была уже около ста… «а глаза такие синие… нереально синие…» Дернув за переключатель он врубил дальний и последнее что увидел, была огромная бетонная панель со знаком «сужение дороги»… В какое то мгновение он ответил на все свои «почему»… а потом его связало мертвым узлом с приборной панелью.
2006
Охры, больше охры, чтобы было похоже на цвет того мечтательного моря в том месте, где оно бирюзовой линией липнет к полуденному небу. Именно такого цвета должны быть ее глаза.
Костик выдавил на палитру последнюю каплю краски. Нужно успеть пока солнце не спряталось за серым новостроем, ибо тогда уже не разглядеть того искомого оттенка. Костик для верности поднес палитру к окну: кажется, вот он, тот самый. Несколько точных мазков, и из под кисти она стала смотреть на него, сквозь него, мимо него. Костик отходил, приближался, отворачивался, но ее взгляд не исчезал.
Художник уже не ломал голову, зачем на стене в собственной мастерской он написал женский портрет. Просто ему внезапно захотелось сделать именно это. Скорее от одиночества и именно на стене, не на холсте или картоне - на белой ровно оштукатуренной стене. И вот он последний штрих. И больше ни черточки прибавить, ни капельки замазать. Не придраться. Совершенна.
Костик сел в кресло и понял, что очень устал. Было пусто и хотелось пить. Со стены смотрела она, а он уже без выражения смотрел на нее. Внутри художника, где всегда что-то шумело, радовалось и переживало, теперь под легким ветерком скрипели двери. И этот скрип, сочетаясь с эхом от пустых пространств, был невыносим. И чтобы не слушать, Костик заснул быстро и сразу, но перед тем как закрыть глаза, он увидел, что девушка со стены подмигнула ему.
Утром кто-то долго звонил в дверь, потом стучал и снова звонил. И Костик, не просыпаясь, думал, что это стучат и звонят в его сне. А потом он проснулся и, еще не понимая, что не спит, слушал барабанный грохот по входному металлу.
На пороге стоял испуганный художник-монументалист Жемчужный.
- Я это… думал ты того… ну это… - узрев с трудом входящего в реальность Костика, пробормотал Жемчужный.
- Проходи.
- Времени то уже три часа дня. А ты тут дрых, что ли?
- Дрых, – кивнул Костик, не поверив про три часа дня.
- Ух, ты! – Жемчужный уставился на стену. – Вот это женщина… А глаза то, Бог мой! Какие глаза!
- Да, – скромно согласился Костик, - глаза удались. Че пришел то?
- Да, погодь, – отмахнулся монументалист. - Эх, не тот у меня жанр! Ну покорил, ну честно, ну за душу взял! Ведь шедеврально, Константин, чертяка ты, засоня. Ну как? Как?!
- А вот так. Вдохновение наверное, - пожал плечами Костик.
- С кого писал то?
- С мечты.
И тут Костик понял, что вокруг что-то не так. Его кисти лежали на столе совсем по другому.. Они лежали ровным строем от большей к меньшей на чистом столе… И было много света, потому что оконное стекло стало настолько прозрачным, что ничем не выдавало своего присутствия. Не было разбросанных тряпок. Все тарелки стояли в сушке, и пол сиял. А она на стене улыбалась невидимо как Джоконда и смотрела прямо и сквозь.
Чтобы выйти из ступора, Костик напряг сухое горло и спросил:
- Так что пришел то?
Жемчужный наконец перестал восхищенно цокать.
- Так я это… Халтурку принес. Я ж это, нынче на коттедже работаю. Сад камней им творю. А хозяин, в общем, ну очень… владелец каких то магазинов. Деньги, словом, не вопрос. Он охотник заядлый и хочет на кухню настоящий охотничий натюрморт.
- Охотничий?
- Ну да. В духе поздних фламандцев. С кучей дичи. Два червонца дает.
- Да ладно?! – Костик моментально представил, на что он потратит «два червонца» и начал мучительно вспоминать поздних фламандцев.
- Но понимаешь, есть одна проблема. – засокрушался Жемчужный. – Нужно послезавтра.
Деньги помахали ручкой.
- Не, послезавтра невозможно. Идите в галереях посмотрите.
- Смотрели. Там это… нужен застреленный гусь. А в галереях только утку нашли. И то будто своей смертью померла.
- Ну пусть какой-нибудь торопыга напишет. Не знаю, Мармеладову позвони…
- Звонил. – печально отозвался монументалист. – У него обострение диабета. У Сухого запой. А Касаткянс – маринист. Костик, выручай. Через два дня у него презентация, вот он и торопится.
Костик потер макушку. Сроки были трудные, но в принципе реальные. 20 «тыщ» в конце концов. Костик посмотрел на стену, и «Джоконда» неожиданно моргнула. Он готов был поклясться, что видел этот мимолетный взмах подведенных антрацитом ресниц.
- Ты видел? – глухо спросил Костик.
- Что видел?
- Да нет, ничего. Показалось.
- А девчонка шедевр. Прям хоть за деньги показывай. Значит договорились, Костик, да? Поздние фламандцы, много дичи, застреленный гусь, послезавтра…
***
Кошель звякнул о пол не то чтобы весомо, но все равно обнадеживающе. Кристиан Ван Бергербрандт поклонился и поднял его. Все же лучше чем ничего.
- Послезавтра, Бергербрандт, послезавтра…
Он шел по своей узенькой улочке и вспоминал, про это «послезавтра». Попробуй тут не успей. Но в тоже время было очевидно, что успеть невозможно. По пути он купил красок и гуся со сломанной шеей – модель для охотничьего натюрморта. Погода выдалась замечательная и пахло морем.
У лестницы, ведущей в его каморку, стояла девушка, бледная, простоволосая, в каких то заштопанных лоскутках, которые когда-то назывались платьем. Безучастная и безнадежная. После чумы в Генте появилось много людей, молчащих и ни о чем не просивших, смотрящих сквозь и мимо. Как и она сейчас.
Кристиан хотел пройти, но все же остановился. Он достал из кошеля флорин и протянул ей. «Очень щедро, - подумал Кристиан, - с чего бы это?» Но деньги она не взяла. Просто внезапно оцепенение исчезло, она взглянула на Бергербрандта, и тот понял, что пройти мимо не сможет. Кристиан осторожно взял ее за запястье и повел за собой, по скользким ступеням вверх. Он несколько раз оборачивался, видел ее глаза и нетерпеливо думал о возможности зафиксировать этот взгляд. Где угодно – на холсте или бумаге. Лишь бы не вспугнуть это всепроникающее ощущение, не забыть.
В комнате было солнечно. У окна стоял мольберт с загрунтованным холстом, на столе палитра с красками, кисти и шпатели. И дышалось легко, с ожиданием чего-то непременно прекрасного.
- Как тебя зовут? – спросил Бергербрандт.
- Василика. – ответила она тихо.
- Ва-си-ли-ка… - по слогам повторил художник. – Как необычно и красиво.
А она внимательно смотрела на гуся, чья шея свисала с бортика корзины.
- Ты конечно голодная. Сейчас что-нибудь раздобудем. Нет, нет. Это нельзя есть. Увы, это для работы. Садись.
У стены стояла грубо сколоченная скамья. Она скинула свои деревянные башмаки и забралась на нее, обхватив руками колени. Линии ее ног легко угадывались за обветшалой тканью. Бергербрандт зажмурился и прочитал «Отче наш». А она, не отрываясь, смотрела на мертвую птицу.
Кристиан достал с полки кусок вчерашнего хлеба и вылил в бокал остатки вина.
- Держи. Увы, это все что есть.
- Спасибо.
Она ела медленно, совсем не жадно, словно была не голодна. И вообще, что то было с ней не так. Нищенкой она не казалась, несмотря на одежду. И Бергербрандт вдруг понял, что его смутило с самого начала. Ее руки. Нежные чистые с длинными тонкими пальцами. Такие руки могли принадлежать девушке несомненно благородной. И ноги… Она носила грубые деревянные башмаки, а ее босые ступни выглядели так, будто их только что умастили бальзамом.
- Кто ты, Василика? Откуда?
И она опять посмотрела ТАК. И он уже знал, что ничем хорошим это не кончится, потому что до послезавтра не успеть. Охотничий натюрморт! Да кому нужны эти иллюстрации пустого тщеславия!
- Я напишу твой потрет, Василика. Прямо сейчас!
Он спешно развернул мольберт и схватил кусочек угля.
- Только не здесь, – внезапно сказала она. – На стене. Тогда я останусь в твоем доме.
И он, не раздумывая, согласился и тут же провел на стене первую линию, и из этой линии стала рождаться она. Без усилий, легко. Будто ее эфиры впитались в белую стену и проступали под рукой Бергербрандта. И выходило удивительно похоже.
***
Четовщина какая-то, - подумал Костик и зачем то заглянул под кровать. – Может я лунатик, и ночью встал, навел здесь полный марафет и опять уснул. Недаром, продрых до трех дня. Этот диагноз показался художнику убедительным, но все же Костик знал, что дело здесь совсем не в нем, а…
Она опять мигнула. Вот так вот просто. Нарисованная на стене, она средь бела дня моргает. Так, стоп. А что я пил накануне? – отчаянно стал вспоминать Костик. – Чай. Боже!!! Только чай. Я болен, точно болен.
Она отрицательно покачала головой. Болен. Тяжело, – утвердился Костик. – Я сошел с ума. Сейчас я с ней заговорю, и она мне ответит.
- Здравствуй.
- Здравствуй. – Ее ответ прозвучал красиво и внятно, и почти по настоящему.
Ну вот. Уже и слуховые галлюцинации. – почему то обрадовался Костик, - как то мне нехорошо. Нехорошо.
- Ты абсолютно здоров. – она протянула руку и коснулась его лба, - жара нет.
Костик на всякий случай упал и отполз в угол.
- Как замечательно снова чувствовать себя живой. – она встала на кончики пальцев и потянулась вверх. – Спасибо тебе, художник!
- Ты кто?
- Я Василика.
- А как?! Как это все?!
- Ты снова написал меня на стене. И опять пришло время сойти с нее.
В чае должно быть была трава… Забористая такая травка, - думал Костик.
Она наклонилась к нему и посмотрела в глаза.
-Я Василика. Ты помнишь меня?
Костик решил, что ему пора потерять сознание, но оно не терялось. А девушка рядом с ним дышала, он слышал ее вдохи и выдохи. И чувствовал запах ландышей. И венка на шее ее ровно вздрагивала, и волосы были густые и русые. И глаза как тот горизонт. Тот самый…
***
Бергербрандт последний раз поднес кисть к своему творению и оглянулся. Ее не было. И Кристиан почти не удивился. Ведь не может быть ее одновременно сидящей там, на скамье, и смотрящей сейчас на него живыми нарисованными глазами.
- Тебе будет хорошо здесь, - прошептал Кристиан.
Когда в его комнату вломились люди графа д` Эно, художник пил бургундское и доедал гуся.
- Где картина? – спросил Франц Рупрехт, доверенное лицо графа.
- Вот, перед вами.
- Но ведь это не… - Франц уставился на стену и больше ничего не сказал.
Они ушли и через некоторое время в каморку, брезгливо прикрывая платком рот, протиснулся сам граф д` Эно де Камбре.
- Где мой натюрморт, Бергербрандт?
- Монсеньор, богу было угодно изменить ваш замысел. Для картины он нашел героя гораздо более достойного, чем убитый гусь.
Но граф уже сам смотрел на нее. Долго. Теряя брезгливость и важность.
- Почему на стене, Бергербрандт? Я ведь не смогу унести ее отсюда.
- Так она захотела сама.
- Расскажи мне о ней. Расскажи все.
- Все здесь, монсеньор. Она вся здесь.
И они оба молча следили, как под исчезающим в окне солнцем темнели ее глаза.
***
- Это правда? Неужели так может быть? - Костик тер ладонями виски.
- Ты же знаешь, что это правда.
Он втянул носом ландышевый запах и почти поверил.
- Ты голодная?
- Да.
- У меня есть кефир и булочка.
- А что такое кефир?
- Кефир – это вкусно. Сейчас!
Костик подбежал к холодильнику, достал открытый пакет и чуть не разбил стакан.
- Вот. А я сейчас приготовлю что-нибудь посущественнее.
- Спасибо.
На ее губах появились кефирные следы. И стало так щемяще уютно, что Костику захотелось закрыться пледом и смотреть на дождь. И чтобы рядом обязательно была она и тоже смотрела на дождь, и понимала в нем что то свое… А потом бы они молчали об этом понятном дожде и никуда не спешили. И вечер перед выходным бы не кончался. И было тепло.
- А откуда ты, Василика?
Она улыбнулась.
- Впервые я появилась очень давно. На своде закопченной пещеры… Я считала себя уродиной, а ты говорил, что нет.
- Я?
- Ну да. Ведь это ты нарисовал меня остывшей золой.
- А потом?
- А потом ты выводил меня на керамических вазах. Лепил из глины и даже из снега. Высекал из мрамора. А когда появились краски, я стала очень похожей на себя.
- Знаешь, я почему то тебе верю.
- Конечно. Ведь это же правда. И я лучшее тому доказательство.
- Ты лучшее, что у меня получалось.
- Ты просто умеешь видеть.
- А ты… Надолго? – решился спросить Костик.
- Не знаю. Пока не исчезну. А кефир вкусный, да. И булочка. Так смешно: бу-лоч-ка… Этот язык мне нравится.
- А давай ты не исчезнешь. Давай ты останешься…
- Так уже было однажды, - вздохнула Василика и посмотрела глубоко, словно все знала о глубине. - Мы прожили вместе всю жизнь.
- Ну, вот видишь! – обрадовался Костик.
- Это была очень, очень короткая жизнь. И это было лишь однажды.
- А разве нельзя попробовать еще раз?
Она улыбнулась, и Костику вдруг стало удивительно хорошо, но только все равно немножко грустно. Она коснулась пальцами его ладони и сказала очень тихо:
- Каждый раз, когда я появляюсь, мы пробуем это снова и снова.
И он обнял ее руку, и Василика даже не вздрогнула, когда ударил гром, и за окном все стало свинцово-серым, и после всполоха грозы пошел дождь.
***
Послезавтра наступило на третий день. Костик сидел перед чистым холстом и не понимал, как можно рисовать убитых птиц. Он не понял, когда она исчезла. Он ведь даже старался не спать, боялся что она исчезнет… Но наступило послезавтра, и Василика ушла в свою стену и смотрела сейчас прямо и сквозь и молчала, но уже совсем не так, как про дождь.
В дверь постучали. На пороге стояли Жемчужный и уверенный в себе владелец магазинов.
- Привет, Костик! Это вот, Сергей Семеныч. Мы это… ну… за натюрмортом пришли.
- Проходите. Только разувайтесь. Порядок у меня тут.
- Так, где картина? – осведомился уверенный владелец.
- Ваши поздние фламандцы здесь, - Костик показал на нетронутый мольберт.
- Это что, шутка?
- Вдохновение исчезло. А без вдохновения я не могу. Даже за 20 тыщ.
- За двадцать пять, - поправил Сергей Семеныч. Жемчужный крякнул и покраснел.
- Даже за пятьдесят, - твердо сказал Костик.
- Так, где ваше вдохновение?
- Вот оно, - Костик кивнул на стену. – Оно рядом и бесконечно далеко.
- Боже!!! – вырвалось у владельца. – Как красиво!
И они еще долго смотрели и смотрели.
- Ландышами пахнет, - умиротворенно отметил Сергей Семеныч и продолжил смотреть.
- Жемчужный, - тихо позвал Костик.
- Ась?
- А скажи, вот при чем здесь поздние фламандцы и охотничий натюрморт?
- Что?
- Да нет. Это я так. Ничего…
И они смотрели снова и снова. И она смотрела. И глаза ее были как горизонт.
- Непостижимо, - думал Костик. – Непостижимо.
2009
- Смотри, Валерик, какое дерево! Какое высокое…
Мама держала на руках справного карапуза. Он смотрел на старый парковый тополь как- то не так, совсем не по-детски. И мама, наблюдая этот взгляд, кусала губы и закрывала глаза, чтобы случайные прохожие не смогли заметить в них ее мокрого отчаяния.
***
- Валерка - дурак! Валерка - дурак! – в русобородого богатыря в синем трико полетели комья земли и мелкие камни. Он прорычал что-то и, размахивая лопатой, обернулся к обидчикам. Мальчишки бросились врассыпную, а Валерка уже вернулся к своим саженцам.
Прилегающая к подъездам пятиэтажки земля, была тщательно вскопана, удобрена, огорожена свежеокрашенным заборчиком. Никто не учил его делать это. А он просто сажал, растил, ухаживал самозабвенно. И в свободное от посадок время так же самозабвенно подметал, подкрашивал, подмазывал, подстраивал, и благодаря его стараниям, незатейливый дворик обычной хрущевки разительно отличался от других таких же двориков. В них, возможно, жили свои штатные дурачки, но гораздо менее деятельные и не знающие как садить деревья. А Валерку, несмотря на инвалидность, даже оформили на ставку дворника в ЖЭК.
Впрочем, и дурачком он был относительным. Нина Петровна, его мама, рассказывала, что вечерами он читает толстые книги. И на самом деле он очень умный, просто мысли у него округлые, плавные – не зацепишь, не ухватишь. Не от мира сего мысли. И соседи соглашались, ибо Валерка действительно был парень хоть куда – непьющий, здоровенный, пригожий, работящий.… Вот думал только по другому, и смотрел всегда не по нашему. Все бывало, на салют смотрят, а он словно и не замечает, повернет голову куда-то в сторону и весь салют в пустоту глядит.
И в игрушки Валерка никогда не играл и велосипедами не интересовался. И в детстве никаких пластмассовых лопаток, совочков и ведерок не признавал. Выходил во дворик, на травку садился и ручонками траву гладил. Или подходил к деревцу, обнимал и стоял, пока домой не позовут.
Три года он проучился в специальной школе. А потом сказал, что устал, и никакая сила не смогла заставить его учиться дальше. А наблюдающий его невропатолог сказала, что три года это уже чудо, и Нина Петровна на Валерку больше не давила.
Он очень любил с мамой ездить на дачу. Это даже не дача была, а так, огород на 15 соток. Валерка с удовольствием возился в земле, что-то копал, аккуратно выдергивал сорняки, садил, поливал… На мать он почти не смотрел, делал все сам. И так у него славно получалось, что Нина Петровна в один прекрасный день поняла, что ей на даче уже и делать нечего. Участок образцовый, урожай обильный, все цветет, плодоносит. Валерка даже домик построил, хижину необыкновенной архитектуры. Нина Петровна почему то видела в ней что-то полинезийское, ночевать там категорически отказывалась, но всем рассказывала, что дача у них как у людей, не дача, а усадьба.
А потом Валерку потянуло в лес, что шелестел неподалеку. Лес отступал под атаками дачных товариществ, редел, горбатился, но считался еще лесом. И совсем недалеко от зыбких его границ блестело овальное озерцо. В то время вода в нем была удивительно чистая и холодная. А по размытым зеленым берегам росли ивы. И среди них была одна, самая трогательная. В тот момент, когда Валерка увидел ее, купающую свои ветви, он влюбился. А чувствовал Валерка также как смотрел – по-другому. Но глубоко, до дна. Он пробирался сквозь кусты к берегу, находил свою любимицу, садился рядом и замирал неподвижно. А ива клонилась к нему, шептала листочками. Так они друг друга и ведали.
***
Был вторник. Жаркий предавгустовский. Татьянка собрала два ведра картошки, полила помидоры, поправила лопатой обрушившиеся грядки. Сарафан приклеило потом к коже. И было очень знойно и неприятно. На участке негде было спрятаться от солнца. До электрички оставалось полтора часа, и Татьянка, повесив полотенце на плечо, отправилась к озеру.
От воды блаженно тянуло прохладой. Татьянка опасливо огляделась – вроде ни души. Она стянула с себя одежду и осторожно коснулась озера ступней. Распаренному сознанию показалось, что температура воды близка к точке замерзания. Но Татьянка зажмурилась и, громко ахнув, окунулась с головой. Доплыв до середины, она ощутила, что ей стало пронзительно хорошо. Берег напротив скрывали ивовые кудри. Татьянка подгребла ближе и вдруг в просвете между ветвями увидела его.
Он сидел, прислонив голову к стволу, и не смотрел на нее. Впрочем, сначала ей так не показалось. Татьянка встрепенулась, залиловела всем телом, неуклюже нырнула. Потом вспомнила, что при нырянии ее пятая точка всегда торчит как поплавок и не хочет тонуть, и тут же судорожно вынырнула, обнаружила, что оказалась совсем близко от злополучных ветвей, вцепилась в них и, понимая, что все-таки она по плечи закрыта водой, осторожно взглянула на Валерку.
Но он ее не видел. Он словно не слышал всех этих судорожных всплесков. Он даже не смотрел в ее сторону. Просто сидел в обнимку с деревом и ничего не видел. И Татьянке, которая про Валерку не знала, вдруг до дрожжи в икрах, захотелось, чтобы он прямо и не стесняясь, сверлил ее взглядом, а потом протянул руку и выдернул из воды, голую открытую, заполненную нерастраченной любовью, соскучившуюся, двадцативосьмилетнюю и такую одинокую. А он дылда здоровенный, бородатый не сверлил, руки не подал и вообще не видел. И Татьянка в сердцах крикнула:
- Дурак! Ну, посмотри же на меня!
И Валерка вздрогнул, словно очнулся, и посмотрел. Но как-то не так, как-то по инопланетянски, не так как мужики на голых баб смотрят. Вскочил и ушел прочь, не оглядываясь. А Татьянка, не выпуская ветвей из рук, вдруг заплакала и ревела долго, пока не замерзла.
***
Через несколько дней Татьянка встретила его в электричке. Он сидел рядом с пожилой женщиной неуловимо на него похожей и косил своим невыразимым взглядом куда-то под ноги. И Татьянка без труда разговорилась с этой женщиной, и все про него узнала.
- Вот вроде и не дурачок совсем, а другой. И мир у него другой, – горестно вздохнула Нина Петровна.
Так они и подружились. К ним на участок Татьянка приносила пирожки с капустой, а Нина Петровна угощала ее борщом. И говорили они о своем, о женском. И Татьянка украдкой посматривала на широкоплечего Валерку, а он ее по-прежнему не замечал. И Татьянка уже знала, куда он уходит и недоумевала, зачем. И хотя суть ее женская ответ подсказывала, но не верилось.
И как-то Татьянка в своем коротком летнем платье, вся в желании разбудить и обнять, навстречу Валерке вышла. Он остановился, а она взяла его руку и себе к груди притянула. Ведь столько всего было в этой груди! А он все равно даже не посмотрел, руку одернул и пошел дальше.
- Дурак! – закричала Татьянка. – Дурак! Дурачина! Я же живая! Живая…
***
А на следующий день она с ножовкой пораньше пробралась сквозь кусты к озеру и сразу узнала эту иву. Та словно и не ива была, а Аленушка, братца зовущая. И Татьянка зажмурилась и стала пилить, прямо у основания, резко и сильно. И каждое движение пилы отзывалось глубокими стонами, и Татьянка зажмуривалась все сильнее, словно пыталась от этого спрятаться, но не останавливалась. И с последним движением, кто-то протяжно выдохнул, и дерево повалилось в озеро.
Татьянка выронила ножовку. Руки ее дрожали. Было тихо, тихо. Лежащая на воде Аленушка не стонала и не дышала. И Татьянке стало страшно. И зубья наточенной пилы стали раздирать ее изнутри. И она побежала, не разбирая дороги, оставляя на острых кустах капельки крови.
***
Нина Петровна потом рассказывала, что Валерка вернулся с озера совсем белый и смотрел почти по-человечески. А потом опустился перед ней на колени и заплакал. В руках он держал пучок срезанных ивовых веточек. Держал как ребенка.
Больше Валерка на дачу не ездил. Эти веточки он посадил возле дома. Сначала что-то нашептывал, в лунки подсыпал золу и жирную землю. А потом каждый день обильно поливал. Соседи сочувственно вздыхали и перешептывались, виданное ли дело, чтоб озерные ивы здесь росли…
И даже мальчишки оставили Валерку в покое. Целыми днями он слонялся по двору стараясь не оставлять свои саженцы без внимания. Но им словно чего-то не хватало. Казалось, они засыхают, и вместе с ними таял Валерка. Рано утром он выбегал из дома и опять поливал и что-то подкапывал и внимательно искал хоть какие-то признаки того, что саженцы прижились. Но их не было, этих признаков. И Валерка садился на землю и сидел до самого вечера.
В ту ночь Нина Петровна спала очень плохо. В какой-то момент она отчетливо услышала, что Валерка зовет ее:
- Мама, Ма… ма…
Но она убедила себя, что ей показалось.
А утром она нашла его, вытянувшимся в струнку на кровати. Валерка неподвижно смотрел в потолок. Совсем неподвижно.
Потом говорили, что именно в то утро на стволах саженцев набухли первые почки.
***
Почти через тридцать лет я случайно оказался во дворе своего детства. Он был все такой же чистый и зеленый. И почти ничего не изменилось. Разве что бодрая пятиэтажка теперь смотрела на мир сквозь пластиковые стеклопакеты. Но было что-то еще, что-то очень важное, отличающее сегодня от того далекого вчера. На тех самых газонах под легким ветерком весело шелестели Валеркины ивы.
июль 2009
